ПОЛУРАСТОПТАННОЕ СВИДЕТЕЛЬСТВО

Я успел познакомиться с Анной Григорьевной в последние годы ее жизни. Она приезжала к нам в гости, ее захватил "Эвклидовский разум", и мы сразу разговорились: о чувстве бездны, о страхе бесконечности и прочем. В чем-то она показалась нам с женой глубже очень многих.

Исповедь дошла до меня через шесть лет после смерти автора. Сразу поразило отсутствие политической захваченности, беспартийное изложение фактов, которые сейчас все партии перевирают в свою пользу. Невольно запомнились эпизоды: дядя-хасид со своей притчей о добре, Мясоедова, свергающая и сажающая под арест своего мужа, а потом носящая ему передачу. Ночи чекистки Назаровой (с призраком расстрелянных). Станислав, убедивший товарищей признать себя шпионом и расстрелять, чтобы успокоить подозренья и поднять дух войска. Голод в Поволжье, людоедство, кольцо крестьянских восстаний вокруг Саратова. Полузамёрзший университет с лекциями торжественно  одетых в сюртуки профессоров, вмерзающих, как мамонты, в новый ледниковый период.

Потом пошли события частной жизни - замужество, рождение дочери. Мое внимание ослабело. И вдруг, - с середины рукописи, - что-то опять захватило и держало в нарастающем напряжении до конца. Хотя события пошли знакомые: год от Р.Х. 1937, война, эвакуация...
Две беспомощные женщины с ребенком бродят с места на место, умирая с голоду и выпрашивая милостыню. Марийцы и чуваши - два маленьких народа, сохранившие (по неграмотности) патриархальные устои, - жалеют несчастных, не дают им пропасть. Но остальные... Это какой-то кошмар. Ни стыда, ни совести. Та же зоологическая борьба за существование, то же затаптывание слабого в провинциальном институте...

Потом уже никаких событий. Нормальная советская жизнь. А читать все интереснее. "Событий рассеивается туман" (О.М.). И за бесчисленными унижениями встает душа, бьющаяся на пороге гибели, между потерянной идеей и не найденным Богом, душа затоптанная, почти растоптанная и все-таки живая. Как просто она рассказывает о своих падениях! Как свободна она от желания оправдать себя, подчистить, пригладить! Это уже не свидетельство, это исповедь, и такое чувство, что Бог ее услышал, и Он сам протянул руку несчастной —  и вытянул ее из ямы.

Я еще не читал таких беспощадных к себе, таких смиренных воспоминаний. Сейчас многие играют в смирение, это можно, а у Анны Григорьевны - как у Мармеладова в кабачке в исповеди, выслушанной Раскольниковым.

Литературное имя автора - Полякова. Это действительная фамилия ее матери, племянницы известного финансиста. Отец ее - земский врач, ассимилированный интеллигент. Еврейского языка (ни древнего, ни нового) Анна Григорьевна никогда не знала. Отечество её (как у Короленко, которого она цитирует) - русская литература. Тем не менее, она в чем-то остается еврейкой. По ее собственному определению своей смутною тоской по земле обетованной, по земному образу  царствия небесного. Что такое настоящие евреи, что такое Израиль - для нее нерешенные вопросы. Она и здесь беспартийная и без всякой предвзятости описывает взаимоотношения между диаспорой и землей, ничего не доказывая, ничего не подгоняя под идею.

Я думаю, что книга захватит и историка, и социолога. Меня она захватила так, как может захватить живой человек: от сердца к сердцу.

Григорий Померанц